Музыка в драматическом театре

Дмитрий Монахов

«Cоздает музыку народ, а мы…». Кто забыл продолжение этой знаменитой цитаты великого Глинки, может сразу заглянуть в последний абзац статьи. Но если вы помните цитату целиком, не переворачивайте страницу, посмотрите, что именно происходит с музыкой после ее создания.

Заведующим музыкальной частью Смоленского государственного драматического театра я работаю с 1978 года, за это время создал музыкальное оформление для приблизительно ста спектаклей. Работа театрального завмуза (заведующего музыкальной частью) очень «увлекательное» занятие, которое сводится к тому, что левой рукой он берет компакт-диск и изящно вставляет его в CD-плеер, а правой рукой безошибочно нажимает кнопку «запись» минидисковой деки. Две небольшие проблемы омрачают этот отлаженный творческий процесс. Каждый раз нужно решать, какой диск выбрать и в какие моменты радист, ведущий спектакль, будет нажимать на деке кнопку «воспроизведение». От точности этих двух решений и зависит, в конце концов, качество музыкального оформления будущего спектакля.

Если говорить серьезно, то музыку в радиоцехе мы переписываем с компьютера на минидисковую деку Sony 510 «по цифре». В компьютере у нас установлена звуковая карта SB Live! (старый выпуск с золочеными разъемами, дочерней картой с «тюльпанами» для S/PDIF, коннекторами для MIDI и т. д.). Цифровой выход обычного компьютерного привода CD-ROM соединен с цифровым входом звуковой карты.

Люди опытные скажут, что здесь таится маленькая нестыковочка: SB Live выдает цифровой сигнал на частоте 48 кГц, а Sony 510 работает только с частотой 44,1 кГц. Теоретически, какие-то потери при изменении частоты дискретизации происходят, однако они мало заметны. Когда у нас хороший музыкальный диск, пишем прямо с него. Если качество исходной записи внушает опасения («левый» диск, МР3-файл, кассета, пластинка), предварительно записываем звук в компьютер. Для этого музыкальный диск «грабим» программами Audiograbber или CDex. МР3 для начала просто копируем, кассету или пластинку записываем через линейный вход карты. При этом слегка подавляем уровень входного сигнала с помощью пульта так, чтобы фейдер уровня записи виртуального пульта SB Live не выходил из диапазона 60…90%. Затем полученные wav-файлы обрабатываем в звуковом редакторе. Удаляем треск пластинки, шум ленты (раньше делали это в Sound Forge, сейчас мне больше нравится штатный Noise Reduction программы Cool Edit Pro). Если нужно, применяем программные эквалайзер и компрессор.

Все как обычно. Единственное наше «ноу-хау» состоит в том, что контроль мы осуществляем через установленные на сцене 100-ваттные акустические колонки. В каждой из них по четыре 25-ваттных среднечастотных и по четыре высокочастотных динамика. Восемь таких колонок на наш огромный зал — маловато, особенно для низких частот.

Зал в театре

Но дело в том, что контрольные мониторы в радиоцехе тоже далеки от идеала. Поэтому, контролируя сразу «конечный продукт» (как правило, наши фонограммы звучат только в нашем зале), мы легко избегаем возможных ошибок. То же самое относится и к сведению инструментальных и вокальных фонограмм. Для мониторинга используем более качественный тыловой выход SB Live.

Не секрет, что сегодня в драматическом театре редко исполняется живая музыка. Чаще всего спектакли сопровождаются заранее записанной фонограммой. Не знаю, как в столицах, а у нас эта музыка редко пишется специально для конкретного спектакля конкретного театра. Живая музыка, а тем более музыка авторская, — слишком дорогое удовольствие для провинции. Вот завмуз и старается по мере сил экономить театральные деньги, подбирая и переписывая музыку, записывая новые музыкальные номера, редактируя фонограмму для каждого из 3…7 театральных спектаклей в сезон.

Зато часто материал пьесы и режиссерский замысел спектакля ставят перед музыкальным оформителем непростые и очень интересные задачи. И если завмуз имеет при этом некоторую свободу от диктата режиссера — что, увы, случается не всегда, — то процесс поиска музыкального решения спектакля почти вплотную приближается к тому, что принято называть творчеством.

В 1987 году наш театр получил право первой постановки пьесы Н. Семеновой «Девки, в круг!». В то время смоленский драматург Нина Семенова была в большой моде. Ее пьеса «Печка на колесе» шла в 40 театрах страны, в Болгарии, Греции и даже в Японии. Действие новой комедии происходило в доме-интернате для престарелых. Герои пьесы — живущие в интернате старухи. Они-то и есть «девки». На нашем смоленском диалекте это вовсе не оскорбление, а обращение к молодым девушкам. По замыслу автора, старушки любят петь и на спевках разучивают советские и революционные песни. В финале пьесы они поют «Варшавянку».

Вот типичная ловушка для нетребовательного музыкального оформителя! Десять раз нужно подумать, прежде чем выполнять указания автора на исполнение в спектакле той или иной музыки! Мне казалось, что и без наших усилий «Варшавянка» достаточно часто звучит и в кино, и по радио — повсюду. Сколько копий мы переломали с режиссером Сергеем Черкасским, обсуждая репертуар этих бабушек, страшно вспомнить! Кончилось, к счастью, тем, что музыка над политикой возобладала, и режиссер со мной согласился. В библиотеке и у знакомых фольклористов я нашел ноты нескольких подходящих народных песен Смоленской области. Не все актрисы были поющими, но трое прекрасно исполняли двухголосие без сопровождения. В том, что брошенные родственниками старые женщины держатся бодро, постоянно выясняют отношения и называют себя «девками», был и гротеск, и юмор, и некий оптимизм. А когда они запели нежные девичьи песни, в спектакле появилось нечто объемное, трудно уловимое, то, что театральные критики называют «вторым планом».

«Ой, да, перевозчик, водогребщик,
Парень молодой!
Отвези меня, красну девку,
На ту сторону домой…»

В фольклоре эта песня — просьба девушки перевезти ее через реку — означает признание в любви и просьбу любви ответной. Какой перевозчик и через какую реку перевозит старых людей, мы тоже рано или поздно узнаем. А вот о чем думают одинокие старушки, напевая песню своей юности, можно только догадываться. Хорошо их понял Александр Твардовский, сделав эти строчки народной песни эпиграфом стихотворения, обращенного к матери.

Кроме старух, в пьесе была еще одна колоритная фигура — директор дома-интерната. Чудак, романтик, в момент обдумывания сложных решений он по воле драматурга становился на голову (хотя, вроде бы, и не занимался йогой). То, что смешно в тексте, не всегда получается на сцене, и эту его вредную привычку режиссеру пришлось отменить. Но что придумать взамен?.. И вдруг я узнаю, что исполняющий эту роль Владимир Опалев (кстати, прекрасный актер!) в юности играл на трубе. Забыл ноты? Не беда. Достаем трубу, школу игры, я рисую актеру положение вентилей, и он начинает играть… что бы вы думали? «Summertime» — колыбельную Клары из оперы «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина. Гениальная тема — и, вдобавок, в нашей стране она в то время еще не была так навязчиво популярна, как сегодня. Актер лет двадцать не брал трубу в руки, иногда киксует, но звук у него сохранился прекрасный. Конечно, в музыкальном оформлении мы, как можем, развиваем светлую тему трубы. В романтических и в юмористических сценах спектакля звучит и соло Армстронга («Звезды над Алабамой»), и «Вишневый сад» (пьеса для трубы, естественно, а не пьеса Чехова).

Итак, актер работает над звуком в «Колыбельной», актрисы учат двухголосие, процесс идет, я спокоен. И вдруг новая проблема. Дело в том, что в какой-то момент на сцене должен появиться новый персонаж — циничный молодой человек. Естественно, он, как и положено молодым людям, занят только собой, и ему нет никакого дела до старух. Чтобы подчеркнуть эгоизм молодости, режиссер добавляет этому персонажу десяток приятелей и заставляет всю эту команду танцевать. В то время в моде был брейк-данс, и актер, игравший молодого человека, фирменно брейк танцевал. Музыку подобрали, балетмейстер поставил танец. Выход молодежи, действительно, получился неожиданным и очень сильным.

Но что делать дальше с этой новой, уже раза два появившейся в спектакле музыкой? Бросить ее жалко: уж очень хорош контраст между трогательным пением старушек и энергичной молодежной «попсой». С другой стороны, в финале она ни к чему: все-таки у нас театр, и к финалу молодежь обязана хоть немного ума-разума набраться. А что, если попытаться соединить два музыкальных жанра? Народное пение с современным инструментальным сопровождением должно прозвучать интересно. Только петь нужно будет покрепче. Выбираем две песни и обращаемся к талантливому смоленскому аранжировщику Владимиру Бачину (сейчас он работает в Нью-Йорке). Володя делает на своей Ямахе SY 77 несколько прекрасных аранжировок. Причем только одна из них за свою энергию рисковала попасть под определение «попсы». Мне эта смоленская свадебная песня давно нравилась. Раньше ее часто певали в городе на свадьбах (когда наши поют — далеко слышно). У нее такой ровный, энергичный пульс, что ее размер (5/4) осознаешь, только начав записывать ноты. Мы пригласили смоленский фольклорный ансамбль «Таусень», и девочки под энергичную танцевальную фонограмму совершенно аутентично, в народной крестьянской манере спели и записали несколько куплетов.

«Подойди, матушка, близенько —
Поклонюсь тебе низенько,
Кудрями ноженьки обовью,
Слезками земельку оболью».

Ни компьютера, ни многодорожечного магнитофона тогда у нас не было, инструментальную фонограмму и вокал «сводили» с помощью венгерских студийных магнитофонов STM-600 и STM-610. Функцию лимитера при записи наш зав. радиоцехом, он же звукорежиссер, иногда выполнял вручную с помощью фейдера на пульте, а некоторую естественную компрессию давала аналоговая запись на магнитную ленту. Но вот реверберацию мы контролировали полностью. И без специальных приборов!

Фойе в нашем театре расположено на трех этажах и почти правильным полукругом опоясывает зрительный зал. В некоторых местах эти «подковы» соединены широкими лестницами, а середину второго и третьего этажей занимает огромный зал буфета. И все это великолепие отделано мрамором. Прекрасное эхо стократно усиливает каждый шаг, каждый чих задержавшегося в буфете зрителя и требует особой бдительности стоящих у дверей зала женщин-билетеров. Зато для записи живой музыки у радиоцеха всегда (когда в фойе нет зрителей и работников) под рукой отличная трехэтажная эхо-камера. И места, где естественная реверберация наиболее приятна, давно известны.

Мы ставили туда микрофоны (для записи ансамбля у нас была пара тяжеленных ленточных МЛ-19 тульского завода «Октава») и, меняя расстояние между певцами и микрофонами, добивались нужной степени реверберации. Понятно, что при удалении источника звука от микрофонов и при большем усилении входного сигнала микрофоны улавливали большую часть звуковых отражений. Четыре пары наушников мы не могли обеспечить и для контроля фонограммы ставили певцам 10- или 20-ваттную колонку в тылу у микрофонов.

Раз уж речь зашла о реверберации, вспомню еще один наш нехитрый прием. У магнитофонов STM воспроизводящая головка стоит сантиметров на пять правее пишущей (то есть «позже» по движению ленты). Если при записи на магнитофон снимать только что записанный сигнал с воспроизводящей головки и через пульт подмешивать его (уже с задержкой) к поступающему на пишущую головку сигналу, мы получим действующую модель ленточного ревербератора, точнее, дилэя. На скорости ленты 38 см/с такой эффект звучал очень достойно. Оба эти приема давали хороший результат и только в удобстве применения заметно уступали современным приборам.

Вот теперь музыкальное решение спектакля понемногу начинает проявляться. Смотрите, что происходит. Старушки время от времени негромко поют на два голоса без сопровождения. Раза два (подготавливая финал) одна из них поет трогательную «Зеленую вишню» под прозрачную фонограмму с «клубящимися» педалями и далекими колоколами. Наш трубач по экспрессии и саунду соперничает с Армстронгом. Бьет по мозгам брейк-данс… Приближается финал. Старушка, считавшаяся умершей, оказывается живой, да еще выходит замуж, да еще за бывшего жокея. Естественно, свадьба, общий танец. Получилось у нас с Бачиным и «Таусенем» свежо и сильно. Это было похоже на то, что сейчас делает группа «Иван Купала». К тому же, не забывайте, у нас — театр, сцена, «увеличительное стекло». И выстрел получился мощным. Номер был не просто хорош сам по себе, но нес огромный гуманистический заряд. Тут и музыкальный синтез двух культур, и объединение двух поколений, до того в спектакле существовавших порознь, и сложение творческих усилий многих людей: автора, режиссера, аранжировщика, певцов, балетмейстера, актеров… Но, оказывается, это еще не было финалом.

Наш художник Николай Агафонов придумал изумительную сценографию спектакля. Представляете, для бытовой эксцентричной комедии, действие которой происходит в доме престарелых, он сделал не комнаты-двери-столы-стулья, а одно лишь… дерево. Такое странное сухое дерево, обмотанное цветными лентами. В начале спектакля наши старухи, как мыши, выползали из-за этого дерева на сцену. Что оно для них значило? Дом, детство, молодость, жизнь?

И вот праздник на сцене кончается, заканчивается и спектакль. Пошла медленная фонограмма, и «Зеленая вишня» звучит уже в записи. Жаль, музыку описать трудно. Представьте: совершенно небанальное, с усложненной гармонией, сопровождение, простая народная тема, трогательные слова, настоящий фольклорный голос (Ольга Юкечева, певшая тогда в «Таусене», стала потом солисткой в ансамбле Дмитрия Покровского). И старухи наши под эту песню молча потянулись к своему дереву и по одной исчезли за ним. Должно быть, перевозчик уже ждал их…

А мы вдобавок наехали на финал вокальной темы другим ее вариантом, теперь уже инструментальным и в другой тональности. Чем внесли еще один диссонанс в наш театральный праздник, то веселый, то грустный.

Два почти одинаковых отзыва я получил на эту работу от людей, в силу своих должностей не склонных дарить комплименты. Один — от дамы из управления культуры, а другой — от нашей радистки: «От вашего финала у меня прямо мурашки по спине». Согласитесь, приятно было получить такие трогательные рецензии на финал, который мы с режиссером придумали практически на пустом месте. Точнее, на месте «Варшавянки».

А вот и обещанная цитата. Для самых любопытных (не читавших статью) и для самых терпеливых (для тех, кто прочитал статью до конца). Наш земляк Михаил Иванович Глинка говорил так: «Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем».