Запишите в свою книжечку…

Сергей Медынский

К столетию со дня рождения Р.Л. Кармена

1936-й год. Маленький зал какого-то московского кинотеатра, перед началом сеанса, как обычно, киножурнал. Что за фильм? Какой кинотеатр? С кем из ребят мы пошли в кино? Ничего не помню, но и сейчас ясно вижу титр, который мелькнул на экране после сюжета об испанских событиях: оператор — орденоносец Роман Кармен.

Почему запомнилось? Наверное, потому, что человек, побывавший в Испании и снявший кадры самой настоящей войны, был для нас — тогдашних школьников, как сказали бы теперь, заправским суперменом!

Такой помнится мне первая встреча с Карменом.

А потом была вторая. 1941 год и война не в Испании, а в России. Фронтовой кинохроникер Кармен взглянул на меня со снимка, который я — фотолаборант газеты «Красная звезда» печатал и проявлял для кого-то из фоторепортеров. Срочно! Для показа редактору! Битва шла под Москвой, и это были первые свидетельства нашей будущей Победы. Разбитая немецкая техника. Разрушенные сгоревшие дома. Пленные гитлеровцы. Пехота к бою! Названия деревень, написанные чужими буквами и сброшенные в снег. Танки, идущие в атаку… Поздно ночью кипу готовых отпечатков отнесли генералу Ортенбергу, и я мог спокойно, с сознанием выполненного долга уходить домой. Но я еще раз заложил в увеличитель одну из пленок и уже не спеша нашел кадр, который мелькнул передо мной во время работы. На негативе были изображены два человека, один из них — военный корреспондент «Звездочки» Константин Симонов. Его стихотворение «Жди меня и я вернусь» узнала вся страна, его очерки в родной «Звездочке» были такими замечательными, а стихи в сборнике «С тобой и без тебя», обращенные к любимой всеми актрисе Серовой были такими… в общем, я не мог не сделать еще один снимок, просто так, для себя!

Я проявлял отпечаток, и из ванночки с раствором на меня все яснее и яснее смотрели двое: поэт Симонов и какой-то офицер в белом армейском полушубке с кинокамерой в руках. Они стояли на окраине разбитого, опаленного войной городка. Оба улыбались, потому что было наше наступление, городок снова стал советским, и оба были живы и молоды. Это я теперь понимаю, как они были молоды — одному было 35, а другому и вовсе 25, а тогда оба они казались мне вполне пожилыми и умудренными опытом…

«Кто это?» — спросил я утром, указав на кинооператора. «Это ?! — отвечавший мне фотокорреспондент Сергей Лоскутов даже задохнулся от негодования. — Да это же Ромка Кармен!!!»

Шеф с оператором. Съемки фильма «Покорители моря». 1958 г.

С маленького отпечатка мне весело улыбался легендарный Кармен, и в руках у него была его легендарная камера. Если бы мне тогда сказали, что эту самую камеру через 9 лет я буду чистить, готовить к съемке и, услышав — «Сережа, камеру!», передавать ее Роману Лазаревичу, я бы ни за что не поверил! А если бы добавили, что я и сам буду снимать кадры именно этой «Аймо», я бы умер от счастья!

Но я не умер, только уютная фотолаборатория вдруг оказалась такой тесной и какой-то уж чересчур благополучной. И окончилась вторая встреча с Карменом тем, что когда в нашу редакцию приехал из армейской газеты 57-й армии бравый майор, я сказал ему: «Товарищ гвардии майор, возьмите меня с собой!». Майор внял моим мольбам, мы оформили какую-то липовую бумажку, и он увез меня куда-то под Харьков, который был еще в руках немцев.

Сейчас вспоминаю все это и точно знаю, что стронул меня — белобилетника из-за слабого зрения — и властно послал куда-то в неведомое, откуда я имел право писать «Жди меня и я вернусь», не только Симонов, но и фронтовой кинооператор Роман Кармен, хотя он не сказал мне ни единого слова. А потом, после войны, он же с той фотографии подсказал мне: «Попробуй поступить в институт кинематографии. Стань оператором!» Я попробовал и поступил. Не многие люди обладают талантом разбудить в человеке мечту и поддержать ее. У Романа Лазаревича такой дар был!

Своего «крестного отца» я увидел по-настоящему только во время третьей встречи, через пять лет после войны.

1950 год. Первые числа мая. Вот уже несколько дней, как наша группа окончила ВГИК, и мы приходим на работу в здание,известное тогда каждому кинематографисту: Лихов переулок, 6 — Центральная ордена Красного Знамени студия документальных фильмов ДСДФ. Мы все окончили операторский и режиссерский факультеты с отличием и удостоены звания ассистентов первой категории. Должности операторов и режиссеров где-то впереди, в неопределенном будущем. Через сколько лет это случится — один Бог знает. Для нас — только что пришедших на студию — она, будто ожившая лекция по истории документального кино.

Сам живой классик Дзига Вертов может встать рядом с тобой в столовой: «Кто последний? Я за вами», и за одним столиком есть скользкие макароны c холодной котлетой. А вот собирается на съемку оператор с орденом Красной Звезды на вполне мирном пиджаке. Помню, как читал в газете: «Оператор Борис Шер сбил фашистский самолет». Не из кинокамеры, конечно, просто отснял всю пленку и взялся за пулемет. Летел-то на месте стрелка-радиста. А вот идет Владимир Ешурин. Грудь в орденах. Знаю — «с неба, на землю, в бой». Прыгал с парашютом в тыл к немцам, к партизанам Югославии. Рядом с ним Владислав Микоша — вся оборона героического и многострадального Севастополя. Чудом остался жив, а потом входил в Севастополь, когда Манштейн проиграл битву за Крым. Среди других наград — орден Боевого Красного Знамени… Что ни человек — легенда!

И вдруг по лестнице между первым и вторым этажом мне навстречу идет седой, красивый человек — Кармен. Папа с мамой, хоть и были в юности членами партии эсэров, воспитали меня как полагается, и я почтительно сторонюсь, уступая ему дорогу, о чем, кстати, вовсе не догадались бы очень многие сегодняшние студенты ВГИКа. Но Кармен смотрит прямо на меня, и я решаю поздороваться, так как изучал его, знаю во ВГИКе все его фильмы:

— Здравствуйте, Роман Лазаревич!

— Здравствуйте, — отвечает Кармен и останавливается. — Ваша фамилия Медынский?

Это была не просто третья встреча с Карменом, это было чудо!!!

— Да, — растерянно подтверждаю я, — Медынский.

«Синефон» и творческие раздумья. Туркмения, 1950 г.

— А что вы скажете, если я предложу вам поработать в нашей группе ассистентом оператора Кармена? Ассистентом режиссера Кармена будет ваш товарищ по ВГИКу Вася Катанян. Будем снимать фильм «Советская Туркмения». Командировка долгая, месяцев на пять. Как вы относитесь к жаре?..

Он всегда предупреждал заранее: «Имейте в виду, будет трудно», «будет жарко», «это надолго», «придется потерпеть»… И в этих предостережениях было все: и внимание к окружающим — приготовиться! и проверка — а как отнесешься?! Это повторялось часто и пришлось внести ясность. В день рождения Романа Лазаревича (ему всего-навсего было 44!), который группа отмечала в знойном, разрушенном недавним землетрясением Ашхабаде, на двери его комнатки в нашей гостинице-бараке появилось стихотворенье:

Жизнь — река! Так повсеместно

Говорят поэты.

Ну а реки, как известно,

В берега одеты,

И когда полны однообразия

У реки у этой берега,

Жизнь тогда — не жизнь, а безобразие!

Жизнь тогда — совсем не дорога!

Ну а если берег изменяется -

То леса, то отмель, то обрыв,

Жизнь тогда течет и улыбается,

Ты тогда доволен тем, что жив!

И после этого лирического вступления мы с Васькой заявили коротко и категорично:

Мы любим перемены!

На то мы и Кармены!!!

Роман Лазаревич внимательно ознакомился с текстом, одобрительно кивнул и, очевидно, поверил нам. Больше не было ни предупреждающих высказываний, ни испытующих взглядов.

А в Туркмении, как и обещал Кармен, было палящее солнце, плюс сорок пять в тени, плотная духота ночей, несколько месяцев напряженного, изнуряющего труда. Но ни разу я не видел шефа измученным, вялым, раздраженным, или, что еще хуже, — злым. Конечно, он уставал. Он не мог не уставать. Но это никак не отражалось на его работоспособности, поведении, отношении к окружающим.

«Запишите в свою книжечку, Сережа: тому, кто любит раскисать и жаловаться, не стоит работать в документальном кино…»

Лето 1950-го. Ашхабад через год после страшного землетрясения. Развалины, времянки, строительные леса. Мы живем в одноэтажной гостинице-бараке, туалеты и рукомойники во дворе, и нельзя сказать, что питание налажено. Работа!

Шеф снимает репортаж. Туркмения, 1950 г.

Вечереет, и мы едем на съемку в театр. Ашхабадская киностудия выделила нам несколько приборов «КПЛ», огромных, на тяжелых чугунных штативах, которые уже установили и скоммутировали под руководством нашего Яши Левитина, впервые в жизни взятого «светить» самому Кармену.

— Сначала на базар! — говорит шоферу Кармен. Подъезжаем, шеф выпрыгивает из машины и исчезает в шумной толчее. «С чего это? — думаю я. — Ведь на съемку едем, а не домой». Шеф быстро возвращается с пакетом роскошного винограда. Когда мы входим в полутемный зал, из первого ряда партера нам навстречу поднимается усталый потный Яшка.

— Обедал? — спрашивает Кармен.

— Не успел, — виновато сознается Яша.

— Держи.

И пакет с виноградом переходит в Яшкины руки.

По дороге в Гасан-Кули. Туркмения, 1950 г.

«Запишите в свою книжечку, Сережа, — режиссер и оператор должны думать не только о творческих проблемах!»

Внимателен ли был к людям вечно занятый делами Кармен? Да! Но только тогда, когда он видел, что человек полностью отдает себя работе. А допустил послабление, пожалел себя, забыл про четкий необходимый ритм — и незамедлительно в тебя упрется осуждающий взгляд шефа.

С утра мы снимаем на разных стройках Ашхабада. Пыль, грохот, жара. Камера — как чайник, снятый с плиты. Кажется, что даже пленка в кассетах покрыта липким потом. Торопимся куда-то на окраину, чтобы снять еще один эпизод. И вдруг! — будто чудесное видение: первый раз за все время — тележка с «газировкой», около которой толпа жаждущих. Тут даже шеф не выдерживает:

— Гриша, останови, попьем! — говорит он водителю.

Пьем. Вода с лимонным сиропом и — никак уж не ожидали — холодная!!! Такого блаженства мы не испытывали за все месяцы работы и житья здесь. Может, где-нибудь в Париже или Нью-Йорке были холодильники, а в Ашхабаде — ни одного. Даже чудесные туркменские арбузы приходилось есть теплыми. Раза два в единственном ашхабадском ресторане «Фирюза» пили пиво. Оно было горячим!

По два стакана пьют все. Потом я пью третий и четвертый. Это Кармен еще терпит, уже сев в машину. Но когда я протягиваю газировщице пустой стакан и прошу: — «Повторите, пожалуйста», Кармен не выдерживает и взрывается:

— Ну, хватит, Сережа! — строго говорит он. — Поехали!!!

Не знаю другого человека, который настолько ценил бы время и так откровенно боялся потерять его бесцельно. Даже опасенье, что так может случиться, приводило шефа в дурное расположение духа.

«Запишите в свою книжечку, Сережа: тот, кто не бережет время и теряет его бесцельно, еще не произошел от обезьяны»!

Утро. Без десяти семь. Выезд назначен на семь ровно. Я заканчиваю бритье и на всякий случай выглядываю из окна бакинской гостиницы «Интурист» с третьего этажа вниз. С ужасом вижу одинокую фигуру в белом элегантном костюме. Человек ходит взад и вперед вдоль тротуара, и в этом ритме есть что-то угрожающее. Но на мое счастье машины еще нет. Добриваюсь — и опрометью вниз.

— Доброе утор, Роман Лазаревич!

— Здравствуйте.

Отвечает сухо и проходит мимо. Потом, следуя обратным курсом, говорит еще суше, причем интонация не вопросительная, а утвердительная:

— А пораньше вы никак не могли?!

— Роман Лазаревич! — жалобно протестую я, — так ведь сейчас ровно семь часов.

— А почему я вышел без четверти семь? — жестко и вроде бы не совсем логично парирует шеф.

Тогда, помнится, я не ответил, опасаясь развивать разговор в нежелательном для меня направлении, а сейчас понимаю. Потому «без четверти», что была съемка фильма о нефтяниках Каспия. С этими мыслями шеф засыпал, с ними же просыпался, и, наверное, во сне эта работа не прекращалась.

Есть такой термин — «на боевом взводе». Это значит, к выстрелу не надо готовиться, нажми спусковой крючок, и пуля сразу полетит в цель. Снимая фильм, Кармен всегда был именно в таком состоянии. Полная мобилизация всех творческих сил и физических возможностей, постоянная готовность оценить любую ситуацию и тут же прореагировать на нее. И это колоссальное напряжение он воспринимал не как повинность, а как благо! И он не мог, да и не хотел понимать тех, кто не разделял этого чувства. И как я потом понял, шеф в таких случаях обижался не на собеседника, не на помощника, а за него! Он видел, что человек что-то теряет, чего-то не понимает, и искренно и глубоко огорчался!

«Запишите в свою книжечку, Сережа, — нельзя быть равнодушным. Надо быть беспокойным»!

Это прекрасное, неуемное беспокойство шефа кидало нашу съемочную группу знойным летом 1950 года по всей Туркмении. Середина июля. Поселочек Гасан-Кули. С запада — Каспий. С юга — Иран. С востока и севера — раскаленные просторы Каракумов. Далекий уголок Туркмении, куда мы долго добирались и, наконец, добрались, чтобы снять пограничную заставу.

Мы вылезаем из горячей духоты нашей серенькой, тесной от аппаратуры «Победы». Она забита вещами, техникой, запасами воды и горючего. Сидеть в ней можно, только скорчившись в три погибели, и поэтому наш водитель Гриша, Кармен, Вася Катанян — ассистент режиссера, и я — оператора, с наслаждением выбираемся из горячей тесноты, здороваемся с пограничниками, с любопытством окружившими наш «ковчег» и я начинаю разгрузку. Как только достаю кофр с маленькой табличкой «оператор Р. Кармен», замполит заставы становится серьезным и торжественным.

— Солдаты! — вдруг говорит он бойцам, обступившим нас. — Солдаты! Эта камера снимала воинов революционной Испании. Она мерзла в ледяных просторах Арктики. Она работала на фронтах Великой Отечественной войны и в поверженном нашей доблестной армией фашистском Берлине…

И совершенно неожиданно под жарким, начинающим темнеть небом звучит короткая, эмоциональная лекция о жизненном пути и творчестве «замечательного советского кинорепортера Романа Кармена, который завтра будет снимать нас для документального фильма, предназначенного для миллионов наших зрителей, и мы должны быть достойными этого…»

В далеком-далеком поселочке Гасан-Кули, приютившемся где-то на окраине Туркменской республики, не у кого было проконсультироваться замполиту, негде было прочитать все то, что он сказал своим бойцам, указывая на запыленный кофр с «Аймо», который я не смел тронуть во время этой трогательной речи, и на улыбающегося и немного смущенного Кармена. Он ничего и ни у кого не спрашивал, тот замполит, он все это знал задолго до неожиданной встречи с тем самым Карменом! Вот что было самым удивительным! А я тогда понял, что мое заочное знакомство с Романом Лазаревичем — не такое уж удивительное совпадение, как мне казалось до поездки в Гасан-Кули. Секрет был в необычайной популярности Кармена. И звание «народный артист СССР», которое ему было присвоено, очень точно отражало тот добрый и плотный контакт, который возник между ним и зрителями его фильмов.

А во время нашего возвращения из Гасан-Кули, километров за 70 от заставы, черной туркменской ночью мне пришлось увидеть другого Кармена. В седом корифее мирового документального кино вдруг проявился такой самозабвенно увлеченный мальчишка, и это тоже запомнилось на всю жизнь! Пограничники отсняты. Прощанье затянулось, и мы только с приходом темноты тронулись в путь.

«Ночью попрохладнее», — неуверенно сказал Гриша, так как по ночам тоже бывало нестерпимо жарко и душно.

Фары высвечивают серую ленту дороги, ровно гудит мотор, после прощального застолья так приятно клонит в дремоту. Голова сидящего впереди Кармена начинает безвольно покачиваться из стороны в сторону и периодически склоняться все ниже и ниже. Подложив под голову зарядный мешок (благо в темноте шеф не видит, как я совершаю абсолютно незаконный поступок — мешок-то пылится!), я тоже примостился дремать. Слышу, как Кармен слабым голосом говорит Грише: «Когда устанешь, скажи, я порулю», и думаю о том, что мы с ним будем спать до самого Кызыл-Атрека…

Просыпаюсь от дикого крика:

— Ружье! Сережа, ружье!!! — отчаянно вопит шеф.

Еще ничего не сообразив, вырываю из чехла охотничье ружье шефа, пытаюсь на ходу собрать его, но это никак не удается — машину почему-то все время бросает вверх-вниз и с боку на бок. Кармен выхватывает у меня ложе и стволы и кричит еще отчаяннее:

— Патроны! Патроны!!!

Раз-раз… Два патрона в стволах. Щ-щелк — ружье готово к бою. Машина несется по бездорожью, подскакивая на каких-то кочках, и я вижу, что впереди, в свете фар — лиса! Кармен пытается высунуться из машины, но окно у «Победы» маленькое и он никак не приложит приклад к плечу.

— Лиса! Лиса! — истошно вопит Гриша, будто мы не видим ее без этой подсказки. Кармен открывает переднюю дверцу и прилаживается выстрелить.

Раз! — лиса стремительно кидается влево.

Два!! — Гриша резко поворачивает за ней.

Три!!! — на переднем сиденье пусто…

За распахнутой дверцей жутко чернеет ночь. Я холодею. На полном ходу мой любимый шеф исчез! Выпал из машины! Разбился насмерть!..

— Сто-ой! — истошно ору я. — Гриша, сто-ой!..

Любимые предметы Кармена. Туркмения, 1950 г.

Глянув вправо и мгновенно уразумев весь ужас положения, Гриша жмет на тормоз, машину заносит, она останавливается, мотор глохнет.

— Впере-ед! — раздается откуда-то воинственный клич, и, появившись из кромешной тьмы, Кармен с налета прыгает на сиденье, которое он только что так экстравагантно покинул.

— Впере-ед!!!

— Мотор заглох, — мрачно говорит Гриша.

— Лиса убежала, — растерянно добавляю я.

Перед струей света, льющегося из фар, крутится серая завеса пыли, а за ней тихая, черная ночь. Каракумы спрятали от нас лису.

И тут мы все разом начинаем смеяться. Все еще испуганный Гриша, я с шишкой на лбу, набитой во время торможения, Кармен с кровавой ссадиной на локте, с порванной рубашкой, с какими-то колючками в волосах — все мы смеемся так, как, наверное, не смеялись никогда в жизни. И где-то там, во тьме, конечно, посмеивается над нами лиса.

«Запишите в свою книжечку, Сережа, — говорит Кармен, отдавая мне ружье, — никто не застрахован от творческих неудач…»

Помнится, еще один раз пришлось услыхать такой же отчаянный крик Кармена, и тоже он раздавался под черным ночным небом. Но в тот раз — не «Сережа, ружье!», а «Сережа, камеру!»

3 октября 1958 года. Уже несколько дней, как группа приехала на Нефтяные камни снимать второй фильм о морских нефтяниках Азербайджана — «Покорители моря». Впереди несколько месяцев работы, спешить пока некуда — присматриваемся. Вечером поход в кинотеатр. Фильм «Олеко Дундич». Героика гражданской войны. Тачанки, шашки, азарт конных атак. Смотрим, забыв, что под нами плещутся волны, а вокруг — черный ночной Каспий…

Вдруг кто-то проталкивается вдоль ряда и тревожно говорит управляющему, который сидит по соседству с Карменом: «Бахтияр, в море что-то горит!» Управляющий вскидывается как стальная пружина. Будто он только и делал, что сидел и ждал этого известия.

Мы выскакиваем из темноты зала и вместо мглистого неба, черного простора Каспия и цепочки редких огней, уходящих вдаль по эстакаде, я вижу розовые стены домов и багровые отблески на лицах людей, завороженно смотрящих на что-то, что загораживает мне стена кинотеатра. Делаю несколько шагов и застываю, остолбенев…

Обычного ночного моря нет. Вместо него черно-красное, сказочно-жуткое пространство, по которому рассыпаются яркие блики. А вдали уходит в небо какой-то перевернутый конус косматого пламени. Он крутится тугим жгутом и выдавливает из себя черные клубы дыма. Все качается, блестит и мигает.

В первом фильме уже был снят пожар на промысле, и вполне закономерно мелькает мысль: «Господи, опять?!»

— Танкер горит! Людей спасать надо! — раздается звеняще-напряженный крик управляющего и сразу за ним: «Сережа! Камеру!»

До сих пор укоряю себя, что не я первым вспомнил о съемке. Я — оператор-документалист, восемь лет, как уже окончивший ВГИК, два года отработавший на Дальневосточной студии кинохроники, снимавший в группе Кармена фильмы «Советская Туркмения», «Советская Грузия», «Повесть о нефтяниках Каспия», — стоял, разинув рот, и смотрел, как мечется эта непонятная угроза, расколовшая ночь…

Услышав голос Кармена, кидаюсь в общежитие. Комнаты тогда не запирались, и помню, что мелькнула мысль: «не надо думать, где и у кого ключ»!

Схватив кофр с «Конвасом» и аккумулятор, выбегаю на улицу и вместо пустой площади сразу оказываюсь в толпе. Никогда не думал, что на «Нефтяных» столько народу! И сразу испуг — как найти Кармена? Загудели-завыли корабельные сирены, закричали-зашумели люди, резанул слух чей-то истеричный крик… И вдруг, перекрывая все: «Сережа! Камеру»! Продираясь сквозь толпу, спешу на голос, а он, перемещаясь в этом человеческом месиве, все удаляется от меня: «Сережа! Камеру! Камеру!!! «Наконец, выскочив из толпы, вижу Кармена, который спешит за управляющим. Бежим к причалу, натыкаясь на встречных.

Тяжелый кофр и аккумулятор висят на плече и тянут куда-то в сторону. Сердце прыгает где-то у самого горла.. Дыханья не хватает. Навстречу нам по эстакаде то и дело проносятся гудящие машины, бегут люди, постоянно натыкаясь на мой „Конвас“. Чувствую, что скоро споткнусь и рухну вместе со всеми причиндалами…

Наконец, причал. Какое-то судно уже отдало концы и отходит к месту пожара, но капитан чудом увидел машущего руками управляющего, несмотря на неумолкающий рев корабельных сирен, услышал его крики, и вот уже отрабатывает назад, подает корму к причалу. Прыгаем на палубу, пытаемся отдышаться, не в силах сказать друг другу ни слова, смотрим на горизонт.

Корявый столб пламени, перечеркнутый черной полосой низких облаков, на наших глазах становится все тусклее и тусклее. Снимать не можем: чувствительность пленки не позволяет вытянуть ничего. Иногда вдали вскидываются какие-то яркие вспышки, но там, где все пылало, крутилось и угрожало, постепенно воцаряется чернота…

— Роман Лазаревич, — спросил я потом шефа. - А представляете, какие прекрасные кадры мы сняли бы, если бы спокойно поставили камеру на штатив, чтобы увеличить экспозицию, снизили бы число кадросмен и подсняли бы крупные планы на другой вечер с прожекторами и краевым фильтром?

— Запишите в свою книжечку, Сережа,- кинохроникер никогда не должен командовать своими героями. Он просто должен быть рядом с ними, что бы они ни делали».

— Я всю жизнь буду жалеть, что мы не сняли этот грифон, — сказал я.

— И я тоже, — согласился шеф.

«Газовый выброс и самовозгоранье грифона. Столб племени поднимался на 300 метров. После недолгого извержения грязевой вулкан погас», — сообщила на другой день газета «Бакинский рабочий».

Из вещей, которые любил Кармен, сразу после «Аймо» было его ружье. Оно всегда было рядом с шефом, так же, как камера.

— Гриша, стой!

Машина тормозила где-нибудь на пустынной дороге, и Кармен, вцепившись взглядом в какие-то кусты и каменные россыпи, не успевал сказать «Сережа, ружье!», как я начинал собирать его двустволку. Взяв ружье, шеф начинал боевую операцию. Он крался по горному склону, зоркий, осторожный и неутомимый, как вождь племени команчей, вставший на тропу войны.

Трах! Ба-ба-бах!.. — гремело и раскатывалось в ущелье, и мы с Васей выскакивали из машины подбирать поверженных куропаток.

Водители редких встречных грузовиков, наверное, не раз поражались виду нашей верной «Победы», от которой летели пух и перья. Это мы с Васей Катаняном ощипывала добычу. Он — у левого окна, я — справа. Кармен, как главный кормилец, считал ниже своего достоинства заниматься такой чепухой, Гриша сидел за баранкой, так что второй этап охоты был наш. Но когда на дневном привале или уже вечером мы разводили костер, — тут уж все в свои руки снова брал шеф. Мы с Васей относились к ружью без особого почтенья и даже сочинили вполне легкомысленный стишок:

Сидела птичка на лугу,

Подкрался к ней Кармен.

Он птичке выстрелил в ногу,

Попала птичка в плен.

— Не в ногу, а наповал, — недовольно поправял нас Кармен. Вы этим стишком подрываете мой авторитет!

— Роман Лазаревич, так это для рифмы!

Ей сразу голову долой!

И на ходу щипать.

Когда приехали домой,

То птичек было пять.

Мы их, на вертел посадив,

Поджарили без бед.

И всех, кто хочет, пригласив,

Уселись за обед.

Роман Лазаревич очень любил такие походное обеды, и, по-моему, втайне гордился и меткими выстрелами, и тем, что именно он накормил голодную группу.

Так и ездило с нами это ружье, и однажды оно выручило нас из весьма затруднительного положения. 1 мая 1958 года. Серебристый утренний туман висит над Каспием. По эстакаде Нефтяных камней идет первомайская демонстрация. Алые полотнища знамен, лозунги, портреты великого вождя, членов Политбюро и главного человека Азербайджана Багирова, расстрелянного, кстати сказать, после отмены «культа личности». Гулко разносится над гладким, ласковым морем медь труб и буханье барабанов. На площади перед домами — митинг. На трибуну поднимается Михаил Павлович Каверочкин — главный герой нашего фильма. Он начинал первую буровую «Нефтяных». Он стоит над праздничной толпой — сильный, естественный, будто знает, что здесь он получит орден Ленина № 140280, а потом будет удостоен звания Героя Социалистического Труда. Посмертно, когда весь промысел охватит скорбь о его бригаде, когда разведывательную буровую поглотят бушующие волны Каспия…

Кармен любил этого человека. Чудесный фотопортрет Каверочкина висел над рабочим столом шефа в московской квартире.

— Совсем недавно здесь была голая каменистая гряда, — раздается над первомайской толпой нефтяников голос Каверочкина. — Только тюлени и чайки были обитателями этих черных скал. А теперь здесь передовой, всемирно известный промысел. Нам есть, чем гордиться, товарищи!

Поселок промысла Нефтяные камни

В тот день мы не могли снять оратора синхронно. У нас не было синхронной камеры. Странно думать об этом сегодня, когда такая аппаратура есть у каждого оператора. А тогда я снял только общий план, чтобы не видно было четкой артикуляции. Каверочкин вышел на трибуну и начал свою короткую эмоциональную речь. А синхронная камера была на берегу в студии «Азербайджанфильм», и она была нужна группам, снимавшим игровые фильмы.

«Запишите в свою книжечку, Сережа, — для документалиста восстановление факта не есть искажение действительности»!

И вот во дворе Бакинской киностудии построена трибуна. Укреплен портрет Отца и Учителя, который был свидетелем настоящего первомайского митинга. Солнце светит на Каверочкина с той же стороны, что и в тот день. Наш герой в той же парусиновой робе, в которой он был тогда.

Я вижу Каверочкина через объектив «Супер-Парво» — камеры, которую придумали еще братья Люмьер и которая так же похожа на современные аппараты, как самолет братьев Райт на сверхзвуковые истребители. Весу в моем «мастодонте» — килограммов 50. На штатив ее ставили два механика.

— Сережа, а вы сумеете? — неуверенно спросил шеф, с удивлением глядя на это допотопное чудо.

— Роман Лазаревич, я окончил ВГИК с красным дипломом, — бодро ответил я.

— Приготовились, — командует шеф через железный рупор. — Мотор! Начали!

Каверочкин картинно взмахивает рукой и начинает:

— Здесь была голая каменистая гряда. Только тюлени и чайки…

— Стоп! Стоп! — кричит наш звукооператор Ага Гуссейн Керимов. «Агуся», как ласково зовет его вся студия.

— Что «стоп»? — преувеличенно спокойно интересуется Кармен. — В чем дело, Агуся?

— Нельзя снимать, — объявляет Ага Гуссейн.

— А что у вас случилось? — любезно-ледяным голосом спрашивает Кармен.

— Ну вот же, — и Агуся поднимает руки к кронам деревьев, стоящих вокруг трибуны. — Вот, они!

— Они же не в кадре, — ласково говорит Кармен. — Неужели вы думаете, что Сережа…

— Зачем смотреть? — упорствует Агуся. — Вы послушайте!

Сам Агуся стоит в наушниках, от него к пульту тянутся какие-то провода, руки у него картинно подняты вверх, и он похож на марсианина, сдающегося в плен. Так кажется еще и потому, что лицо у Агуси трагически-испуганное.

И вдруг до нас «доходит» — воробьи!!! Сотни веселых птичек нахально чирикают в густых ветвях. Как это сразу никто не сообразил — фонограмма не сойдется с тем, что происходило в море?..

— Ерунда! — бодро говорит Кармен. — А ну-ка все разом: ого-го !..

Мы кричим, кидаем вверх камни, палки, и удивленные нашим поведением воробьи затихают.

— Приготовились, — командует довольный своей выходкой шеф. — Мотор! Начали!

— Совсем недавно здесь была голая каменистая… — неуверенно начинает Каверочкин.

Чик-чирик… Чик-чирик… — бойко и нахально раздается из ветвей.

— Стоп! — Кармен зеленеет.

«Уличные птички отщелкивали веселую дребеденъ…» совсем некстати вспоминается мне фраза из Ильфа и Петрова, и я легкомысленно улыбаюсь.

— Ничего смешного! — свирепеет Кармен. — Ничего смешного, Сергей Евгеньевич!

Тут уж зеленею я. «Сережа» и «вы» — так было всю жизнь и это было нормально. Но когда шеф вспоминал мое отчество, я понимал, что поступил очень плохо. Радоваться действительно нечему. Ситуация — идиотская! Столько готовились, специально построили трибуну, привезли с «Нефтяных» портрет Великого Вождя, вызвали Каверочкина, горят ДИГи, подсвечивающие стоящих на трибуне, сорвали смену у какой-то группы, отняли у нее «Супер-Парво», оторвали от работы полстудии, так как все высыпали во двор смотреть, как группа Р. Л. Кармена будет снимать документальные кадры, и вот, на тебе… Воробьи!.

На съемках фильма «Повесть о нефтяниках Каспия». 1953 г.

Лицо у Агуси страдающее. Все по очереди подходят к нему, чтобы послушать «чик-чирики» сквозь его громоздкую систему: микрофон, кабели, пульт, наушники…

И вдруг Кармен смотрит на меня с самой лучезарной улыбкой: «Сережа! Ружье!!!»

Через двадцать минут я снова у «Супер-Парво», а Кармен с ружьем. Тут уж вся студия «Азербайджанфильм», бросив работу, следит за развитием сюжета.

— Приготовились! — кричит Кармен. — Мотор!

Бух! Бу-бух — раздаются два выстрела. Потрясенные воробьи тучей срываются с деревьев и улетают к более гостеприимным хозяевам.

— Начали!

Здесь была голая каменистая гряда… — с митинговым пафосом начинает Каверочкин. — Только тюлени и чайки…

— Нам есть чем гордиться, товарищи! — заканчивает герой, глядя в воображаемую толпу, «стоящую» на месте моей камеры.

— Стоп! — командует сияющий Кармен.

«Запишите в свою книжечку, Сережа: для документалиста нет неразрешимых задач! Нужно шевелить мозгами».

Продолжение следует