Запишите в свою книжечку…

Сергей Медынский

Окончание. Начало в №1/2006

Пришла осень 1950-го — и мы распрощались с Туркменией. А потом пришла зима, и Кармен сказал: «Третьего января летим в Туркмению!» В газетах все прочитали о новой стройке коммунизма. Главный туркменский канал. «Сталин сказал — и зацветут Каракумы».

Сказал. Но не зацвели…

Вокруг на сотни километров — ни души…

Шеф и начальник несостоявшегося канала гидростроитель Калижнюк

Кармен и «Аймо»

Утро в Каракумах (шеф бреется)

Иногда мы на машине, иногда — она на наших плечах

В таких случаях магнитофон был лишним…

Погоду выбрал Кармен

В этот момент пришлось перезарядиться…

Шторм, Кармен, «Аймо», ассистент Кармена и Мамед Алили на съемках «Повести о нефтяниках Каспия». 1953 год

Пять машин идут по песчаным барханам, по ровным такырам, по холмам и долинам, похожим на какой-то марсианский пейзаж. «За бортом» — минус десять, а иногда и минус пятнадцать. Пятый день пути по местам, где не ступала нога человека. Ведущие гидростроители решили проехать вдоль трассы будущего канала, а с ними — Кармен с ассистентом.

Я сижу рядом с водителем и на коленях у меня завернутая в черный зарядный мешок карменовская «Аймушка». Я снял ею несколько эпизодов для фильма «Советская Туркмения» и у меня к ней особое чувство! И сейчас, спустя полвека, я помню ее оптику, счетчик кадросмен, прижимную рамку… Помню ее «голос», когда она уверенно стрекотала, снимая тот или иной кадр. Где она сейчас? Пошла под пресс, а потом в переплавку? А могла бы остаться жить и лежала бы где-нибудь на стенде во ВГИКе или в Музее кино, который какие-то умники выживают с его территории. А ведь она когда-то вдохновила замполита далекой пограничной заставы на такую прекрасную речь! Она могла бы продолжать свою службу и теперь, напоминая о своем хозяине, столетие со дня рождения которого мы отметим в этом году…

- Сережа! Камеру!

Я выскакиваю из машины. Шеф снимает, как автомобили переходят участок сыпучих песков. Надсадно рычат моторы, раздаются громкие команды, шумно дышат измученные люди. На таких трудных местах мы иногда за целый день проходим километров пять, не больше.

«Сережа, — задумчиво говорит Кармен, — вот вспомните этот момент, когда у хроникеров будут легкие синхронные камеры и маленькие магнитофоны. Представляете, каким прекрасным был бы этот эпизод, если бы мы могли снять его таким, каким мы его слышим? А ведь мне придется озвучивать его на студии бодренькой музычкой…»

Я сочувственно молчу, и вдруг раздается такая «фонограмма», что я, воспитанный в интеллигентной семье, вопросительно смотрю на шефа.

«Ничего, — говорит он, — это мы вырезали бы, а вот все остальное…»

Он продолжает снимать, но лицо у него грустное. До осуществления его мечты было еще лет двадцать.

«Запишите в свою книжечку, Сережа. Звук в документальном кино должен быть документальным»!

В мутно-серую волну с размаху входит нос небольшого корабля. Кажется, что не выплывет судно, не освободится от мощно накатившего вала. Но вот, дрожа от напряжения, скидывает с себя тонны соленой воды упрямый кораблик, вымахивает вверх так, что видно днище, поросшее водорослями, а потом заваливается куда-то набок и опять — с размаху бьет острым килем по надвигающейся череде волн… Шторм на Каспии. Кармен разбудил в пять утра: «Едем! Наконец-то шторм! Будем снимать отправку вахты на «Нефтяные». Я снимаю, и, что греха таить, мутит!

- Ну как? — спрашивает Кармен, перекрикивая свист ветра.

- Порядок! — кричу я в ответ.

А что я могу сказать? «Почему снимаем не в хорошую погоду»? Так я понимаю: романтика! Для того и ждали неделю, когда по-настоящему заштормит. Ну и политика тоже.«Никакие бури-ураганы не помешают советским людям выполнить задачи, поставленные перед ними партией, правительством, лично товарищем Сталиным и первым секретарем ЦК компартии Азербайджана тов. Багировым!» (кстати сказать, расстрелянным после отмены культа).

Одна кассета отснята, по «Аймо» текут соленые брызги, и я кричу Роману Лазаревичу: «Перезаряжусь!»

Кармен кивает, и я лезу по трапу вниз, в противную духоту кубрика, чтобы протереть камеру, вынуть снятую бобышку и поставить новую. Протираю камеру, осторожно снимаю капли с объектива, когда заглядываю в ее нутро — не попала ли вода внутрь? — и вынимаю прижимную рамку, чтобы на нее не попали капли соленой воды, стекающей с моего лица. Откладываю рамку подальше и… заряжаюсь, чувствуя, что мутит очень сильно, и с наслаждением поднимаюсь наружу.

Снимаю отличные кадры и, довольный своими достижениями, говорю шефу:

- Роман Лазаревич! Можно домой!

Кармен дает команду нашему капитану, мы разворачиваемся и идем обратно, а наша вахта берет курс на «Нефтяные». Вот уже и берег, подходим к причалу. Я спускаюсь вниз, чтобы уложить камеру в кофр, взять кассетник, зарядной мешок и — о, ужас!!! — вижу на диванчике спокойно лежащую… прижимную рамку! Что я снял на второй кассете?!

Когда мы уже на причале, вид у меня, очевидно, весьма кислый. Думаю: сказать шефу или промолчать лживо и малодушно?..

- Что, старик, укачало? — весело спрашивает Кармен.

Я киваю головой и мучительно соображаю: говорить или…

- Крепко вас укачало, — с явным удовольствием замечает шеф. — Эх, молодежь, молодежь…

Материал проявлен, напечатан позитив, и все идут на очередной просмотр. Все идут, а я — как на эшафот! Материал первого ролика в полном порядке! На душе легче. Но второй ролик — без фокуса! Пленка не была прижата к кадровому окошечку. Посередине, там где пружинка, фокус есть, а по остальному пространству — брак!

- А почему весь второй ролик какой-то странный? — спрашивает Мамед Алили.

- Дорогой Алили, — заступается за меня Кармен. — А вы помните, какой был в то утро шторм? Все объективы заливало. Какой уж тут фокус? Хорошо хоть один ролик есть. Все в порядке!

Я с облегчением вздыхаю.

- Сознавайтесь, — тихо говорит мне Кармен, когда мы выходим из зала. — Так не может быть, чтобы один ролик — весь в фокусе, а другой — сплошь не годится? В чем дело?

- Забыл вставить прижимную рамку.

- Укачало, — еще раз с явным удовлетворением констатирует шеф. — И это называется оператор-документалист…

«Запишите в свою книжечку, Сережа: вы можете укачиваться и даже блевать, как лебедь, но только тогда, когда вы без камеры. Как любой нормальный человек. Но когда вы снимаете документальное кино, так поступать не профессионально. Вам ясно?»

Мне было ясно. Неясно было только одно: почему «как лебедь»? Но тогда я не стал выяснять смысл именно такой формулировки.

«Запишите в свою книжечку». Не сосчитать, сколько раз слышал я от Кармена этот лукавый совет. Шутливый, потому что шеф видел — книжечки-то не было. Но все было вполне всерьез, потому что за каждой фразой стоял профессиональный и жизненный опыт Романа Лазаревича, его мысли по поводу конкретных ситуаций, и было его доброе отношение к ассистенту, в котором он видел не живой придаток к штативу, а товарища по работе. И поэтому было очень страшно не оправдать доверие Кармена, подвести его, не сделать так, как он просил или предлагал. На всю жизнь запомнил я свою первую «накладку», когда шеф доверил мне впервые в профессиональном фильме снять три кадра — общий и два крупных. Всего-то надо было снять озеро с цветущими лотосами и два цветка крупно! Но ведь это впервые в жизни и первый кадр карменовской «Аймо»!!! Я от искреннего волнения забыл, что оптический видоискатель камеры находится несколько сбоку, на очень крупных планах оптические оси объектива и видоискателя не совпадут и надо это учитывать. 3абыл!

Я выбрал точку, контровой свет был безупречен! Композиция кадра — тоже! Лепестки розового цветка были просто прекрасны! Но… на экране все было с явной композиционной ошибкой.

Вот тогда-то я и услышал впервые:

«Запишите в свою книжечку, Сережа: если нет сквозной наводки на фокус, надо учитывать параллакс».

Я и карменовская «Аймо»

Сказано было весело. Советы были. Упреков не было.

Роман Лазаревич очень любил снимать сам, и то, что он все чаще и чаще давал свою камеру ассистенту и поручал ему самостоятельные съемки, по достоинству могут оценить только кинематографисты того времени. И понять, что это было результатом душевной широты шефа! На втором фильме «Советская Грузия», где я по-прежнему числился ассистентом оператора, я уже смотрел на карменовскую «Аймушку», как на свою собственную. И это после того, как совсем недавно, в Туркмении, съемочная техника вдохновила меня на такие стишки:

Пот градом.

По лбу, по темени.

Столовая рядом -

Обедать нет времени.

Верблюды идут,

Я несу «Синефон».

Так кто же верблюд -

Я или он?..

Помнится, ассистенты на студии восприняли мое творение с большим удовлетворением. Ведь многие из нас, даже окончив ВГИК с отличием, годами только и делали, что заряжали и чистили камеры, таскали сундуки с аппаратурой и сдавали пленку в проявку. Один маститый шеф так прямо и сказал своему ассистенту: «Я люблю снимать сам, и поэтому не надейся».

А «Синефон» Кармена и вправду был тяжелым. И громоздкий инерционный штатив не легче. И аккумулятор «Эдиссон», который мне достался, весил целых десять кило! Вот и потаскай это с одной съемочной точки на другую по туркменским барханам! Кстати, все равно эта техника приносила только радость. Правда, не в тех случаях, когда кассеты «салатили» или кончалась не вовремя пленка, или разряжался аккумулятор. Хотя, если разобраться спокойно, виновата в таких случаях не техника, а ассистент.

Это было путевкой в киножизнь

Три с половиной года я отработал ассистентом, но когда фильм «Повесть о нефтяниках Каспия» вышел на экраны, в титрах рядом с фамилиями операторов А. Зенякин и Д. Мамедов стояло С. Медынский. Если бы шеф, утверждая титры, записал меня ассистентом, это не вызвало бы у меня недоумения. По штатному расписанию я не был оператором. Шеф дал поснимать самостоятельно, доверил свою камеру и на том спасибо! Но моим шефом был Кармен — и он сделал то, что на его месте сделал бы далеко не всякий!

Шеф, «Синефон» и два ассистента -Вася Катанян и Сережа Медынский

Он потом ни разу не сказал мне: «Запишите, Сережа, что вы должны быть благодарны за мое внимание к вашей творческой судьбе». Этого он не говорил ни разу. Но я «записал». И никогда эти строчки не выцветут и не сотрутся в моей памяти. А с его уходом из жизни я почему-то стал «перечитывать» их все чаще и чаще.

Все ли мы сполна платили ему добром за добро? Не знаю. Но твердо знаю, что в него «влюблялись» все, кого он снимал. В 1953 году моторист Ибрагим несколько дней гонял свой катер, чтобы кадры были поживописнее — ведь снимали не просто нефтяной промысел, а морских нефтяников! А потом с его катера я снимал «проезды-проплывы» среди металлических ног города-острова.

А в 1959 году Ибрагим, рискуя жизнью, в шторм набрасывал петли стальных тросов на причальные сваи во время швартовки судна. Заваливаясь с боку на бок, судно натягивало тросы, они лопались со звоном, разлетаясь в разные стороны чудовищными смертоносными змеями, а Ибрагим первым заводил новые концы, чтобы обуздать взбесившееся судно. «Надо! Кармен снимает приход очередной вахты!»

Меня-то сняли хорошо, а Ибрагима — плохо!

«А меня снимал сам Кармен»

Я снимал, не подозревая, что шеф мне завидует…

А когда в 1969 году я попал на «Нефтяные», чтобы снять небольшой сюжет для киножурнала «Новости дня», то первое слово, которое сказал мне встретившийся Ибрагим, было: «Салам», а второе и третье: «Где Кармен»? А когда я отплывал на логере, закончив съемку, Ибрагим принес на причал половину осетра и банку черной икры: «Передай Кармену»! Икра и рыба, конечно, были браконьерскими, но «не дорог подарок — дорога любовь». Я взял дар Ибрагима…

И тогда же в 1969-м кто-то из нефтяников, постояв рядом со мной и посмотрев на все, что я делаю, сказал снисходительно: «А меня снимал сам Кармен»,

- Да??? — удивился я, потому что такое заявление явно было рассчитано на бурную реакцию. — А где? Когда?

- Вон на той буровой. С вертолета.

И он сразу вернул меня в солнечный весенний день 1959 года, когда с вертолета МИ-2, специально для нас пригнанного на «Нефтяные», сняли боковое стекло кабины и я с комфортом улетал снимать разведывательные буровые, проезды машин по сети эстакад, подход танкера к емкостям для забора нефти. Вертолет возвращался, я перезаряжал кассеты, договаривался с пилотом о новой съемке и снова взмывал в воздух, провожаемый каким-то странным взглядом Кармена, на который я, поглощенный заботами съемки, вовсе не реагировал.

- Сережа, — сказал, наконец, шеф, когда я в очередной раз собирался залезть в кабину, — дайте поснимать…

Может, мне показалось, но интонация была почти жалобная! Во всяком случае, у меня сжалось сердце и почему-то стало немного совестно…

Очень счастливое лицо было у моего дорогого шефа, когда он, забравшись в кабину, поправил поудобнее аккумулятор, закинул на шею ремень моего «Конваса» № 005 и, подмигнув нам, остающимся внизу, взмыл в теплое синее небо, раскинувшееся над «Нефтяными». И хотя он полетел совсем в другую сторону от той буровой, на которую указал мне незнакомый нефтяник, я утвердительно закивал: «Помню. Я тогда тоже был здесь. Кармен, помню, очень долго кружил вокруг вашей бригады».

В тот день, летая над промыслом, снимая поселок, развилки эстакады, катера, спешащие от одного бурового основания к другому, Кармен не мог не вспомнить другую авиасъемку — длинный-длинный пролет вдоль всего промысла из «Повести о нефтяниках Каспия». Кадр, который вызвал бурю аплодисментов в московском Доме кино на премьере фильма.

Летчик Михаил Зорин вел старенькую «Каталину» — американский гидроплан, помнивший боевые полеты второй мировой войны, а теперь призванный Карменом полетать для документального кинематографа.

На носу летающей лодки — пулеметная турель, к которой изготовлено крепление для штативной головки нашего «Синефона». Пластмассовый блистер, защищавший от встречных потоков воздуха, снят — нас будет обдувать изрядно, но изображение должно быть чистым, без помех. И вот мы вчетвером готовы к вылету. «Четверо» — это прежде всего киноаппарат, справа от него — Кармен, слева — я и аккумулятор, а сзади нас, в пилотской кабине — капитан Зорин, который, по-моему, волнуется так, как не волновался перед настоящими боевыми вылетами. Главным оператором сейчас будет он. Как он поведет нашу машину, таким и получится снятый кадр. Я только включу мотор» Синефона«.

- Взлет! — командует Кармен.

Запись речевого озвучания в«зале номер два»

Скачала «Каталина» ведет себя как заправская лодка. Она не спеша устремляется вперед, покачиваясь на волнах. Но вот скорость возрастает, вода начинает с грохотом стучать по днищу, и кажется, что она сорвет обшивку с нашего гидроветерана и никакого взлета не будет. Вдруг гром ударов стихает и остается только ровный гул моторов. Летим.

И вот тут я еще раз убеждаюсь, что всегда нужно слушаться старших. Перед вылетом Кармен сказал мне, чтобы я поставил новую кассету. Но я, как каждый ассистент, очень не любил, когда у меня оставались недоснятые остатки, и, не предупредив шефа, оставил в кассете начатый ролик.

Чем дальше от «Нефтяных» мы улетаем, тем тревожнее у меня на душе. А вдруг Кармен захочет начать съемку, когда мы будем далеко-далеко от промысла? Что тогда?! Тогда пленка кончится как раз на подходе к свайному острову и эстакадам… Как я проклинаю свою дурацкую бережливость! Свою скупость и своеволие! Да черт с ней, с пленкой! Пускай ушла бы вся новая кассета, все 300 метров! В конце концов, такая съемка с Карменом, обдуваемым ураганным ветром, с камерой, установленной на пулеметной турели, с уникальным морским нефтепромыслом бывает только раз в жизни… Но вот Кармен делает пилоту знак, мы разворачиваемся и ложимся на обратный курс. Но цель так далеко. А пленки так мало…

Шеф кивает и взмахивает рукой. Делаю вид, что не понимаю. Сигнал повторяется и я, выгадывая спасительные секунды, делаю вид, что включил мотор, но еще жду. Зная угол зрения объектива, чувствую — еще могу подождать, кадр еще не скомпоновался, морского простора перед промыслом еще много.

Посмотреть в сквозной визир не рискую — Кармен заподозрит в отсутствии профессионализма. Но чувствую — пора! — и включаюсь.

Кармен, «Каталина» и «Синефон»

Пока мне явно повезло: мы не начали снимать издали. Но теперь есть другой повод нервничать — хватит ли пленки до конца эстакады?! Осторожно, так, чтобы Кармен не заметил, передвигаю кольцо реостата, и тахометр камеры показывает, что теперь съемка идет не со скоростью 24 кадра в секунду, а 20… Искажения динамики, по-моему, заметно не будет, но я все-таки выгадаю какие-то метры, удлиню внутрикадровое содержание пролета…

Внизу проплывают наши домики, старый поселок, созданный из затопленных кораблей, разбегаются в стороны разветвления эстакад… Вышки, вышки, вышки, соединенные стальными нитями дорог… Катера, спешащие куда-то… От них тянутся седые усы пены…

Все это я увижу потом, в московском Доме кино, на премьере фильма, а тогда я, как кролик на удава, смотрел на выведенные наружу фрикционы кассеты и по тому, как они крутились, соображал — хватит или не хватит пленки на то, чтобы удачно завершить снятый план…

Кармен не предполагает, что надвигается самая настоящая трагедия. Он, прищурив глаза, внимательно вглядывается вперед. Он не может знать, что происходит внутри кассет, так как фрикцион подающего ролика и пассик на приемную кассету находятся с моей стороны, с его же — только ровные крышки кассеты. А проклятая «Каталина» будто повисла в воздухе и ползет как черепаха…

А что будет, если в конце плана Кармен поднимет большой палец: «Во, Сережа! Отлично!», а я в ответ разведу руками и прокричу ему всю правду? Ужас! Прокричу не сейчас, а после посадки, потому что встречный поток воздуха не даст открыть рта. Ведь защитный блистер снят, и поэтому я не смогу поставить свежую кассету в полете. С ужасом вижу, что фрикцион подающего ролика начинает вращаться все быстрее и быстрее — значит, его диаметр уменьшается так, что скоро конец съемке. А шеф спокойно смотрит вперед.

Лихорадочно соображаю: если метр пленки практически уходит за две секунды, а мы снимаем уже больше двух минут, то шестьдесят метров уже истрачено, а сколько же было у меня в кассете?.. Сейчас камера будет работать впустую?! Какой позор! Какая катастрофа! А Кармен на меня надеялся.

Летчик Зорин ведет съемку

Буровой мастер Михаил Павлович Каверочкин. Такой портрет был в кабинете шефа

Путь до нефти труден!.. (кадр из фильма «Покорители моря»)

Инженер Бахман Гаджиев

Роману Лазаревичу в этот день ровно 52 года…

Шеф на «нефтяных камнях». Апрель 1959 года

Но как ни ползет наша «Каталина», все ближе и ближе конец эстакады и вот он уже должен уйти из кадра… Я это чувствую, я в этом уверен! А впереди все реже и реже стоят разведывательные буровые, за ними — бескрайняя синяя ширь. Очевидно, Кармен хочет, чтобы весь кадр заполнился синевой Каспия, которая зовет покорителей моря вперед, к новым делам и победам.

И тут подающий ролик закрутился как бешеный и замер. Остановился. Только что из него вырвались последние сантиметры пленки. Все. Конец. Конец пленки. Конец съемки. Конец моей жизнедеятельности в документальном кино!

Но в этот момент, когда камера еще крутится без всякого смысла, а я предательски молчу, Кармен спокойно машет рукой: «Стоп!» Демонстративно, так, чтобы шеф отметил мои действия, выключаю камеру. Мы спускаемся на дно кабины, под защиту корпуса от встречного потока, и Кармен кричит: «Может, снять дублик?»

- Роман Лазаревич! — истошно ору я. — Вы же всегда говорите, что снимать дубли — значит, без толку тратить пленку! Не надо! Все получилось отлично!!!

- Ладно, — милостиво соглашается шеф. — Будем экономить…

Все это вспомнилось ощутимо и с тем же волнением уже в Доме кино, когда медленно, величественно поплыла перед зрителями милая, родная эстакада, все ее развилки и ответвления, все ее буровые вышки, многие из которых знакомы, как собственный дом… Съемочный период — полгода. Полгода напряженной, интересной, творческой жизни!

Тогда, во время премьеры, я знал, что Кармену, который впился глазами в экран, снова хочется туда, где шумят волны, гремят буровые, где пахнет морем, нефтью и раздаются веселые голоса друзей!

Михаил Зорин делает последний разворот, следя за извивами эстакады. И как призывный набат звучит музыка Кара-Караева, а Рашид Бейбутов поет:

Песня мужества плывет

На морском просторе,

Трудовой Баку вперед,

Трудовой Баку вперед

Устремился в море!

Бьется яростно волна,

Путь до нефти труден.

Мы ее с морского дна,

Мы ее с морского дна

Все равно добудем.

Через пять лет, в 1958 году вся съемочная группа и наши друзья нефтяники пели эту песню на «Нефтяных» во время праздничного застолья. И хотя наш дружный хор — это не чарующий голос Рашида Бейбутова, но старались мы от всей души, и песня действительно плыла там, где ей полагалось -«на морском просторе».

День рождения Кармена. Ему всего 52 года. Еще многое и многое впереди, а пока в разгаре съемки второго фильма — «Покорители моря». Вечером все в гостях у Кармена. Веселый тамада. Тосты, хорошие добрые речи, сказанные от всего сердца! От всей души!

- Сережа, тебе слово, — объявляет тамада.

И тут мы разыгрываем подготовленный спектакль.

- Я не могу. Я не умею говорить, — мрачно заявляю я.

Искоса взглянув на шефа, вижу, что он немного озадачен моей бестактностью.

- Надо, дорогой, надо, — убеждает меня тамада. — Человек тебе не посторонний. Уважать надо.

- А что сказать-то? — упорствую я. — Я же не знаю. Я не готовился.

Кармен уже заподозрил подвох, но не поймет, что будет дальше и, улыбаясь, ждет.

- Неудобно получается, — говорит тамада. — День рождения все-таки. Давай. Люди ждут.

- А можно, я спою? — спрашиваю я.

- Можно, конечно, — милостиво соглашается тамада. — Если не можешь говорить — пой. Если товарищи не возражают.

У товарищей уже есть слова песни, они знают, где и как ее преиначитъ и когда подхватить. Отрепетировано!

- Пускай поет! — дружно кричат все. — Не может сказать — пускай поет!

Кармен ждет, а я запутываю сюжет еще больше, и повторяю первый куплет без изменений:

Песня мужества плывет

На морском просторе.

Трудовой Баку вперед,

Трудовой Баку вперед

Устремился в море…

Вижу, шеф смотрит с некоторым недоумением.

Бьется яростно волна.

Море — по колено! — истошным голосом ору я, а хор яростно и дружно голосит:

Выпьем свой бокал до дна,

Выпьем свой бокал до дна.

Выпьем за Кармена!!!

Вся песня была — виновнику торжества. Со смехом и аплодисментами ее спели все, кто в этот вечер пришел поздравить Романа Лазаревича. А когда веселый тост был закончен, Кармен подошел ко мне, взял меня за волосы и грозно объявил: «Никогда не прощу, что испортил такую хорошую песню! Завтра же вышлем с „Нефтяных“ на берег„!

По его мнению, это была самая страшная кара, которая может постичь человека. Но таким безмятежным счастьем светилось его лицо, что теперь, при взгляде на снимок, который кто-то из нефтяников успел сделать в этот момент, сжимается сердце…

“Запишите в свою книжечку, Сережа, — говорил шеф. — Мы еще вернемся на „Нефтяные“. Представляете, продолжение „Повести“ и „Покорителей“? Получится трилогия. И сделаем этот фильм в широкоэкранном формате».

И это казалось прекрасным будущим, которое возможно. Выяснилось — не сбудется…

Думаю — как тяжко переживал бы шеф все, что пришло сегодня на те просторы, где когда-то стоял штатив нашего «Синефона». Фильм «Советская Туркмения». Фильм «Советская Грузия». Два фильма в Азербайджане. Каждый — по полгода жизни в республике. И в каждый Кармен вкладывал частицу своей души, помнил героев своих фильмов, дружил с ними, любил их. Они остались на пленке. А его нет. В этом году Роману Лазаревичу Кармену — удивительному, светлому человеку — было бы сто лет…