На плато Росвумчорр

Валерий Меньшов

Валерий Владимирович Меньшов в 1971 году окончил ВГИК по специальности «оператор документального кино». Защитил диплом на тему «Товарищ КамАЗ», за что получил приз ЦК ВЛКСМ «Орленок». Начинал в творческом объединении «Экран» сначала ассистентом, затем оператором. Работал с такими режиссерами, как Екатерина Лукина, Самарий Зелекин, Виктор Викторов, Нина Соболева. Много работал за границей — в Африке и во Франции, в корреспондентской сети центрального телевидения СССР, а во Франции — с ведущими советскими журналистами: Анатолием Потаповым, Сергеем Иезуитовым, Евгением Лукьяновым.

Вместе со своей кинокамерой объехал весь Советский Союз от Чукотки до Брестской крепости. Снимал и в Соборе Парижской Богоматери, и на башне Кремля, и на острове Маврикия.

Валерий Меньшов лучшей своей картиной считает фильм «Добровольное безумие». Работать над сценарием начинал Виль Липатов, а основную часть выполнили Леонид Лиходеев и Нина Соболева. В настоящее время преподает в Институте телевидения и радиовещания им. М. Литовчина операторское мастерство.

Это, кажется, был 1975 год.

В динамиках зашелестело, и голос объявил: «Апатиты. Следующая остановка — Мончегорск». Платформы не было. Поезд стоял среди заиндевелых путей, но невдалеке сверкали огни города. Было темно и холодно. Время приближалось к обеду. Нас ждала крытая брезентом грузовая «Татра» с надписью «Люди».

Ехали мы на съемки «уходящей натуры» на Росвумчорр, шестисотметровой громадой возвышающееся над заполярным городом Кировском.

На плато Росвумчорр не приходит весна,
На плато Росвумчорр все снега да снега…

Автор этих строк и песни — поэт, журналист и актер Юрий Визбор — возглавлял нашу троицу, состоявшую из него самого, директора картины и меня, то есть оператора. К сожалению, режиссер Михаил Рыбаков не смог поехать с нами — он сдавал руководству предыдущую картину. Основной нашей целью была съемка взрыва породы. Апатит добывают открытым способом: взрывают скалу, подтягивают на это место гигантские бульдозеры марки «Катерпиллер», экскаваторы и грузят руду на сорокатонные БелАЗы. Казалось бы, и все. Но чуть ли не главная трудность заключается в доставке апатита вниз на обогатительные фабрики, где он превращается в уникальные фосфатные удобрения и уже оттуда расходится по всему белому свету — и на российские поля, и заграницу. Вот как писал Визбор в своем рассказе «Ночь на плато»: «В тех местах есть пять состояний погоды. „Хорошо“ — такой погоды там почти не бывает. „Дует“ — это уже тогда, когда перед тракторами, ползущими вверх, идут люди, чтобы показывать трактористам дорогу. „Малая“, „большая“ и „капитальная“ — это про пургу. Дорога закрыта. Не приказом, а просто так, фактически». Беспрерывно звонят снизу жены и начальство. Сидим и ждем. И там еще испытывали противотуманные светильники и оптику все страны бывшего соцлагеря.

Ленинградские инженеры придумали, как сделать работу рудника бесперебойной. В скале были пробиты пять штолен, внизу к ним подвели железнодорожные тоннели. Прямо в штольни разгружаются БелАЗы, и с жутким грохотом руда пролетает 600 метров и затихает внизу, сдерживаемая мощными стальными затворами.

Думкары (специальные вагонетки) вывозят апатитовую руду

Взрывали склон завтра. Мы решили не связываться с гостиницей и переночевали на плато в заводоуправлении. Утром мы просто поднялись на крышу, и нам показали направление, где должны были взрывать склон. Взрывали где-то в полукилометре от нас. Осложнялось дело тем, что вблизи от нас все было освещено, но склон только угадывался во мраке. Сигналом для включения камеры должна была быть ракета. Стоял сильный холод. Нам выдали в Москве страшненькие, но теплые полушубки, которые спасли от холода. У меня под полушубком был аккумулятор, а провод к камере шел через рукав. И еще мне руководство выдало шестьдесят метров пленки Kodak, на которую я и должен был снять «уходящую натуру». Камера была «Комифлекс», объектив я выбрал 75 мм, значение диафрагмы — 2,8. Несколько раз, чертыхаясь, запускал камеру, проверяя, не замерзла ли она. Взрыв должен был произойти ровно в десять. Мы все сверили с минерами часы. Стрелки медленно приближались к десяти. Я подключился, и мы стали ждать. Взлетела ракета, было ровно десять. Я включил камеру, и вдалеке что-то блеснуло еще и еще, донесся грохот, похожий через опущенные уши шапки-ушанки на гром. И мы поняли, что взрыв у нас есть, так что можно и возвращаться. Сопровождавший группу инженер посоветовал через пару часов снова подняться на крышу, так как только отсюда можно увидеть нарождающийся полярный день. Мы спустились вниз, отогрели камеру и снова поднялись на крышу часа через два-три.

Внизу до горизонта тянулись укутанные темными облаками Хибины, а по горизонту катилось маленькое солнце и тщетно пыталось нас ослепить, но не было у него той бесшабашной веселости и яркости, какая бывает в марте в наших краях. Этот кадр тоже был снят и вошел в картину. Еще когда мы медленно поднимались на плато, меня совершенно поразили линии электропередачи. На ближайшей вершине стояла слегка подсвеченная каким-то фонарем опора ЛЭП-500, и от нее в черноту ночи уходили толстые, покрытые сверкающим игольчатым инеем белые провода сантиметров пятнадцати в диаметре, пропадая во мраке, чтобы там, дальше опять попасть в луч фонаря и снова прорезать темноту и разбежаться в разные стороны по склону. Погода соответствовала местному понятию «хорошо». Ни во что не веря, я все-таки поставил камеру, заряженную пленкой ЛН-5, и на скорости 4 кадра в секунду попытался это снять. Разумеется, ничего не вышло.

И вот мы в Москве, и у нас нормальный подготовительный период. Когда я рассказал об этих проводах, покрытых инеем, руководство расщедрилось и выдало мне коробку пленки Kodak. Очень она нам пригодилась.

Конечно, мне на этой картине повезло. Во-первых, с автором сценария. Юра (Юрий Визбор. — Ред.) не только провел с нами почти весь съемочный период, но еще и поразительно умел ладить с людьми, был совершенно бесконфликтным человеком, но умел дать отпор и уж, конечно, защитить свою точку зрения. Кроме того, Визбор, безусловно, был глубоко порядочным человеком. Во-вторых, повезло с режиссером. Выпускник ВГИКа Миша Рыбаков большое внимание уделял пластике изображения, «картинке».

Я ходил по коридорам шестого этажа, где находилось наше творческое объединение «Экран», и все время размышлял, как поинтереснее, поэффектнее снять этот полуфантастический труд людей, эту совершенно другую планету под название «плато Росвумчорр». Недаром на руднике висел плакат: «Товарищ, помни! Труд на плато не только опасен, но и почетен». И все-таки придумал!

В кабинете замдиректора долго пришлось объяснять свой замысел, но, наконец, мне пошли навстречу. Это выразилось в выдаче двух «Конвасов», один из которых был списан, и им было можно рискнуть. Сделав пробу и убедившись, что аппарат протянет без царапин полкассеты, мы выехали на север.

Так выглядит ранняя весна на плато Росвумчорр из выработки рудника

В придачу к камерам выдали один из двух объективов 18 мм и пообещали в мае прислать трансфокатор Angenieux 25-250. В начале апреля наша группа появилась в Кировске. Ночь таяла и серела на глазах.

По замыслу режиссера надо было в полярную ночь снять работу БелАЗов и экскаваторов на карьере. Директором картины был Исаак Яковлевич Суд, который мог все. И он взялся организовать освещение по всему более чем километровому пространству.

Я просил десять авиационных прожекторов. Пришлось ему ехать в Мурманск. Конечно, все это нам дали благодаря авторитету Визбора у мурманчан. Уже был фильм «Красная палатка», уже были репортажи и песни спецкора «Кругозора» с Баренцева моря, и только что вся страна смотрела «Семнадцать мгновений весны», уже была написана песня «Город Мурманск под названием МурмЗнск».

И вот возвращается наш директор и говорит: «Командование предлагает более современный способ. Можно сбросить над карьером осветительную бомбу на парашюте. Спускается и горит четыре часа. Устроит?» Никто из нас такого не видел. Решили остановиться на прожекторах. Единственное, о чем просили военные, это снять все как можно быстрее и не задерживать прожекторы. К вечеру они должны быть возле нашей гостиницы. Утром мы с ассистентом и осветителями выехали на карьер, встали на точки съемки, нарисовали план и обозначили места, где должны были установить прожекторы. Причем осветителям следовало сидеть в кабинах автомобилей с прожекторами и поворачивать приборы так, как мы определили при осмотре карьера, ориентируясь на головной прожектор, который располагался в пределах досягаемости от камеры и управлялся непосредственно по моей команде.

Здание заводоуправления

На нашей схеме были обозначены все пути БелАЗов, места их погрузки и выгрузки. В основном я решил снимать с использованием контрового света. Руководство рудника пошло нам навстречу и выделило на эту ночь два «уазика»: один под аппаратуру, другой — для связи с прожекторами, на всякий случай. Военные прибыли вовремя. Дорога была открыта, но небо быстро заволакивали тучи, и нам оставалось только гадать, снег это будет или дождь. К счастью, прожекторы были установлены на трехосных машинах. И как только мы все установили, посыпал мелкий холодный дождичек. Конечно, этот эпизод снимался на пленку Kodak. Снимали практически всю ночь, а дождик все шел и шел. Все вымокли так, что завернутое в целлофан удостоверение в коленкоровой обложке расклеилось, и фамилия в нем основательно выцвела. Когда мы ехали вниз в жарком «уазике» (они в Заполярье изнутри обшиты одеялами), от нас валил пар. Я могу сказать, что такое счастье для кинооператора-документалиста. Это когда погода соответствует твоему замыслу и позволяет по времени снять не кадр, а эпизод. А Миша Рыбаков смонтировал почти пять минут из десяти минут снятого материала.

И еще об операторском счастье. Мы снимали знаменитого в Заполярье гляциолога Вадима Медведева. Весной в тех местах обильно сходят лавины, угрожая рабочим поселкам вокруг города. Работа Медведева — предупреждать их сход. Он ездит по тревожным местам и определяет, где возможна лавина и что там можно сделать. Рецепт прост. Лавиноопасный склон обстреливают и срывают лавину, которая не набрала еще силу. И вот после трехдневного снегопада в мае мы поехали снимать, как срывают лавину. В километре от склона расположились минометчики. Нас поставили на противолавинной дамбе, представляющей собой плоскую вершину соседней невысокой горы, отделенную от склона ущельем глубиной метров двадцать-тридцать. И от ущелья мы стояли метрах в пятидесяти. На камере был установлен трансфокатор Angenieux 25-250. С абсолютно зоологическим кваканьем мины полетели на вершину склона и стали там совсем нестрашно взрываться. По склону текли ручейки снега, и каждый раз я пытался начать съемку, и каждый раз они останавливались, и снова рвались мины, все повторялось. Как раз во время одного из этих совершенно безобидных и таких далеких от нас взрывов тоже потек ручеек снега и заполнил весь кадр. Я неторопливо отъезжал трансфокатором, а снег все быстрее сползал вниз, и вот уже кончился отъезд, и я вел камеру за снегом, пока в нижней части кадра не появился край дамбы, на которой мы стояли. Было тепло, ярко светило солнце, и кто-кто пошутил, что погода как на Кавказе. А склон горы все сползал и сползал, и уже было ясно — что-то еще произойдет. Камера продолжала работать. И вдруг нечто огромное и недоброе хлестануло из ущелья и стало подниматься все выше и уже закрыло оползающий склон, как будто гигантская морская волна накрыла нас темнотой. Мгновенно померкло солнце и поднялся ветер, он стал нас толкать и в спину, и в грудь и норовил нас свалить и справа, и слева. Сквозь шум и свист ветра мы все услышали, как Вадим Медведев кричал нам, чтобы мы старались дышать неглубоко и дышали только через шарфы. Времени испугаться не было.

Бульдозеры идут наверх — на плато апатит добывают открытым способом

Я заглянул в камеру и не увидел ничего. Довольно быстро ветер стих, и сквозь мглу стало проявляться солнце. Я направил туда камеру, заглянул в видоискатель и опять не увидел ничего. Все улеглось через несколько мгновений. Все также равнодушно светило солнце, и погода была как на Кавказе. Счастливый Вадим рассказал, как нам повезло. Лавина была из свежевыпавшего снега, он назвал ее пылевой. Только некоторое время не советовал курить, так как в легкие попали мелкие кристаллики льда и лучше их сейчас не тревожить. Плотным снегом была забита бленда трансфокатора. Попытки удалить снег руками ни к чему не привели. Пришлось его вытаивать в теплой машине. Через некоторое время ко мне на колени упал кусочек льда, напоминающий отрицательную линзу.

И последнее. Грустная повесть о лучшем не снятом кадре в этом фильме.

А может быть, и в жизни. Повесть о том, когда документалисту грустно.

«Катерпиллер» возле здания управления рудника

Именно для этого кадра я взял из Москвы списанную камеру, которой можно было рискнуть. Итак, на плато к штольне подъезжали БелАЗы и сваливали породу. Диаметр этой штольни составлял порядка 10…15 метров. И когда стоишь рядом возле бетонных блоков, тормозящих сорокатонные махины, и руда летит вниз, то так и тянет в эту грохочущую бездну. Эта дорога в Тартар все время меня преследовала, и я размышлял, как же передать зрителю свои ощущения. И наконец придумал. Кабина БелАЗа в целях безопасности во время погрузки наполовину прикрыта козырьком, выполненным как продолжение кузова. Там я решил закрепить камеру. Все остальное просто. Объектив F-18 мм, дистанционное подключение к аккумулятору, и мы с ассистентом на оставшейся части крыши. Кузов поднимается. А для зрителя дыбом встает земля, и в черную бездну с грохотом летит порода. Для большей динамики был органически необходим широкоугольный объектив. И все-таки было страшно и за камеру, и за оптику. Еще в Москве мы купили три авоськи. Были такие сетчатые сумки, в которых носили продукты. В такой сумке легко помещался десятикилограммовый арбуз. И мы решились на пробу. Подъехали с БелАЗом к экскаватору, нагрузили его породой, натянули на камеру три авоськи и прикрепили камеру к кузову. Авоськи зацепили за специальный крючок, приваренный к тому же кузову. Залезли на крышу, запустили камеру с кассетой засвеченной пленки и попросили тут же высыпать породу. Кузов стал подниматься, и показались мощные телескопические опоры в масле. Зрелище было завораживающее. Кузов пошел вниз, все уцелело и пленки прошло 10 метров. Конечно, мы обрадовались, сняли камеру, и БелАЗ снова стал под погрузку. Я попросил экскаваторщика нагрузить машину большими кусками породы. Эффектнее должен быть кадр. И мы поехали к дыре. Снова привинтили камеру, протянули шнур к аккумулятору, и кузов опять пошел вверх. И вдруг БелАЗ зашатался так, что мы едва не слетели с покатой крыши кабины. Это тяжелые валуны полетели в пропасть. Цепляясь друг за друга, мы все-таки устояли. Кузов стал опускаться. Объектива на камере не было. Счетчик показывал, что прошло 10 метров пленки. Ассистент схватился за голову. Я понимал, что ничего не снято, и пытался вспомнить, какое положение занимал кузов, когда БелАЗ нас чуть не сбросил. А падать с него — два этажа. А могло быть еще хуже. И еще мелькнула мысль, что последуют оргвыводы. И они последовали, ведь таких объективов в ТО «Экран» было всего два. Режиссер вставил в фильм двухметровое начало этого кадра. Лучше бы я его не видел…

Летом к нам приехал Юрий Визбор

И все-таки, оглядываясь назад, я вспоминаю плато Росвумчорр как титаническую схватку людей с природой. Все мы знаем, что такое туман. А представьте такой туман, когда в нем у тебя нет рук, нет ног, и чтобы посмотреть на часы, тебе нужно поднести их прямо к глазам. Когда на «уазике» ты едешь вниз, и дорога еще не закрыта, капота машины не видно, так как к стеклу подступил этот неправдоподобный туман, а дорога спускается серпантином, а водитель насвистывает «Ландыши».

А на табло горит электрическая надпись: «Рудник работает без аварий и несчастных случаев 28 дней». Говорят, до 100 дней дело еще ни разу не доходило.

А когда картина снята, и ты окончательно возвращаешься в Москву, становится грустно. Но все равно что-то твое остается там, и что-то оттуда живет в тебе уже тридцать лет…

Потому что дорога несчастий полна
И бульдозеру нужно мужское плечо,
Потому что сюда не приходит весна —
на затылок Хибин,
на плато Росвумчорр.